пока от Капроны еще что-то осталось.
— Хорошо, — отозвался Тонино. — Вызовем мышей.
Сам он не считал это делом первой необходимости.
Сказано — сделано. Герцог остановился в широкой оконной нише и задымил окурком сигары, который взял из-под Анджелики, а запалил зажигалкой, взятой из-под Тонино, — чтобы прикрыть заклинание. Тонино высунулся из кармана и запел, медленно и тщательно выводя то единственное призывное заклинание, какое знал.
Анджелика стояла в другом кармане и, воздев руки, быстро-быстро произносила заветные слова — очень уверенно и наверняка неверно. Впоследствии она клялась, что так получилось, потому что ее разбирал смех.
Тут подошел кто-то из дворцовых. Тонино показалось, что это один из придворных, смотревший их кукольное представление, но с полной уверенностью этого утверждать не мог, так как герцог немедленно прикрыл карманы клапанами и запел сам.

Весело труба играет,
Ангел песню распевает, —

гремел герцог. Даже Анджелика не пела так фальшиво. Тонино стало невероятно трудно продолжать. И, конечно, именно тогда и произошел сбой. Тонино внезапно овладело такое чувство, будто слова обрели огромный вес.
— Ах, Поллио! — прервал свое ужасное пение герцог. — Самое лучшее, когда горит Капрона, — хорошая песня. Так поступил Нерон, а теперь — я.
— Да, Ваша Светлость, — произнес придворный не очень внятно. И, как Тонино с Анджеликой услышали, обратился в бегство.
— И этот уверен, что я не в себе, — вздохнул герцог. — Ну как? Закончили?
Как раз в тот момент Тонино почувствовал, что спал с голоса, и понял, что заклинание, так или иначе, срабатывает.
— Да, — ответил он герцогу.
Однако ничего пока, по всей видимости, не происходило. Герцог вполне философски заявил, что требуется время, чтобы мыши преодолели расстояние от Корсо до дворца, и продолжил путь на кухню. Там тоже, насколько Тонино мог судить, его считали сумасшедшим. Герцог попросил два ломтя хлеба и два кружочка масла, которые с торжественным видом разложил по своим карманам — в каждый по одному. А когда он проговорил: «В правом кармане приспособление для обрезки сигар, им очень удобно намазывать хлеб маслом», — на кухне, без сомнения, решили, что он окончательно свихнулся.
И Тонино с Анджеликой услышали, как один из кухонных каким-то двусмысленным тоном спросил:
— И впрямь, Ваша Светлость?
Как раз в этот момент кто-то вбежал, крича о грифонах с Пьяццы Нуова. Они летели через реку прямо на дворец. Последовала всеобщая паника. Все орали и вопили и в один голос утверждали, что это дурной знак — знак поражения. Тут прибежал кто-то еще с известием, что один из грифонов уже долетел до дворца и бьется, сползая по мраморному фасаду. Страх и смятение усилились. И тут же все запричитали, что теперь большой золотой Ангел, что на Соборе, тоже улетит.
Тонино, пользуясь сумятицей, выковыривал кусок хлеба с помощью герцогской зажигалки, когда герцог гневно крикнул:
— Чепуха!
Воцарилась полная тишина. Тонино не смел шевельнуться, потому что все уставились на герцога.
— Неужели не понимаете? — сказал герцог. — Это же вражеская уловка. Но нас, капронцев, так легко не запугаешь! Разве не так? Вот… вы! Пойдите и приведите сюда род Монтана. А вы — Петрокки. Скажете им, что дело неотложное. И чем больше их придет, тем лучше. Я буду в Северной галерее.
И с этими словами он повернулся и пошел в Северную галерею, а Анджелика и Тонино шмякнулись о хлеб, всячески стараясь не наступить на масло.
Придя в Северную галерею, герцог уселся на широкий подоконник. Анджелика и Тонино высунулись наполовину из его карманов и принялись за хлеб с маслом. Герцог дружески передавал сигарообрезыватель от одного своего карманного жильца к другому, а в промежутках словно погружался в раздумья и сидел, уставившись на белые вспышки в горах за дворцом.
— Говорила же я тебе, Тонино, — не удержалась склонная к самодовольству Анджелика, — что мои заклинания всегда срабатывают.
— Железные грифоны, — сказал Тонино, — не мыши.
— Не мыши, — согласилась Анджелика. — Но я никогда еще не совершала ничего столь грандиозного. Рада, что они не разрушили дворец.
— Ничего, — заметил герцог