невообразимыми заклятиями, если он скажет еще хоть слово. А Тонино молчал, понимая, что выказал себя полнейшим идиотом. Бенвенуто погиб, и не было никакого смысла шевелиться — никакого смысла вообще ни в чем.
Герцог тем временем достал из кармана носовой платок. Вместе с ним оттуда вывалилась слегка помятая сигара и шлепнулась на стол. Герцог подобрал ее и машинально сунул в рот между своими сверкающими зубами. Но тут же вынул, чтобы обтереть лоснящееся от пота лицо.
— А ведь вы оба говорили, — сказал он, убирая носовой платок в карман и вынимая золотую зажигалку. — Или сами об этом не знаете? — продолжал он, отправляя сигару снова в рот, и, бросив украдкой взгляд кругом, щелкнул зажигалкой и закурил. — Перед вами, — сказал он, — свихнувшийся герцог, — Вместе с этими словами из его рта выкатились клубы дыма, словно герцог был не герцог, а дракон.
Анджелика чихнула. Тонино почувствовал, что вот-вот тоже чихнет. Он сделал глубокий вдох в надежде удержаться… и раскашлялся.
— Ага! — вскричал герцог. — Попались!
И тут же его большие влажные руки поднялись и обхватили их обоих за ноги. Держа их так, крепко пригвожденными к промокательной бумаге, сам он уселся в кресло и стал склонять к ним свое полное торжества лицо, пока оно не оказалось вровень с их кукольными личиками. Сигара, торчавшая из угла его рта, окутывала их дымом. А они махали руками, стараясь не терять равновесия, и кашляли, кашляли, кашляли.
— Ну, так кто же вы? — спросил герцог. — Еще одна из ее дьявольских штук, чтобы заставить меня считать себя сумасшедшим? Так? А?
— Нет, мы совсем не то, — заходясь кашлем, произнес Тонино, а Анджелика, кашляя, попросила:
— Пожалуйста, перестаньте дымить.
Герцог засмеялся:
— То-то же. Древняя китайская пытка дымом, — сказал он, ликуя. — Оживляет любую статую. С гарантией. — Правой рукой он протащил Тонино, спотыкавшегося и шатавшегося из стороны в сторону, через стол к Анджелике и сжал обоих в пальцах левой руки. Затем освободившейся правой вынул изо рта сигару и положил на край стола. — А теперь, — сказал он, — поглядим на вас.
Они вытерли свои полные слез глаза и со страхом подняли их на огромное ухмыляющееся лицо. Обозреть его все сразу было невозможно. Анджелика остановила свой выбор на левом глазе, Тонино — на правом. Оба глаза, круглые и по-детски наивные, как у Старого Никколо, уставились на них.
— Вот так так! — воскликнул герцог. — Вы дети этих заклинателей. Вы же должны были прийти на пантомиму! Почему же вы не пришли?
— Мы не получили приглашения, Ваша Светлость, — сказала Анджелика. — Ты получил? — спросила она Тонино.
— Нет, — мрачно отозвался Тонино. У герцога обмякло лицо.
— Так вот оно что. А я еще и сам их написал. Вот, коротко говоря, какова моя жизнь. Ни одно из приказаний, которые я отдаю, никогда не выполняется. Зато делается тьма того-сего, чего я вовсе не приказывал. — Он медленно раскрыл ладонь. Большие теплые пальцы отпустили ноги Тонино и Анджелики. — До чего же забавно вы дрыгаетесь у меня в руке, — сказал герцог. — Ну, а если я вас совсем отпущу, расскажете, как вы сюда попали?
И они стали рассказывать, прерываясь раз-другой, когда он затягивался и пускал дым, от которого их разбирал кашель. Он слушал, развесив уши. Все это совсем не походило на объяснение, которое дают взрослому человеку, да еще герцогу. У Тонино было такое чувство, будто он рассказывает выдуманную историю малышам-двоюродным. И по тому, как широко распахивались у герцога глаза и как он то и дело повторял: «Дальше, дальше!» — у Тонино создалось убеждение, что герцог так же свято верит их рассказу, как маленькие Монтана верят в приключения Джованни Истребителя Великанов.
Но когда они закончили, герцог сказал:
— Ваше представление «Панч и Джуди» началось в половине девятого и продолжалось до четверти десятого. Я точно это знаю, потому что над сценой были стенные часы. Заявляют, будто вчера вечером в девять я объявил войну. Скажите, кто-нибудь из вас заметил, чтобы я объявлял войну?
— Нет, — ответили Тонино и Анджелика.
— Хотя, — печальным голосом поправилась Анджелика, — меня тогда как раз били смертным боем, так что я