Никто его этим не попрекал. Сестры, даже книжница Коринна, часами сидели с ним, помогая. Элизабет заверяла, что он ни одной фальшивой ноты ни разу не взял. Отец бранил за излишнее усердие, а Паоло уверял, что в школе он будет на мили и километры впереди остальных ребят. Паоло уже ходил в школу, и школьные предметы давались ему так же легко, как волшебство.
Но и когда Тонино пошел в школу, он оставался таким же тугодумом, каким был дома. Школа его окончательно подавила. Он не понимал, чего хотят от него учителя. К концу первой недели, в субботу, он почувствовал себя таким несчастным, что сбежал из дому и, глотая слезы, кружил по Капроне. Его не было дома уже несколько часов.
— Я не виноват, что способнее него, — говорил Паоло, едва удерживая слезы.
— Ну, ну, — бросилась утешать его тетя Мария. — Только не плачь! — обняла она его. — Ты у нас такой же умный, как мой Ринальдо, и мы все гордимся тобой.
— Пойди поищи Тонино, Лючия, — распорядилась Элизабет. — Не надо так огорчаться, Паоло. Мало-помалу Тонино, даже сам того не замечая, усвоит заклинания. Со мной было то же самое, когда я приехала. Может, мне рассказать об этом Тонино? — спросила она Антонио, который поспешил спуститься с галереи. В Казе Монтана, если у кого-то случалась беда, вся семья принимала это близко к сердцу.
Антонио потер рукой лоб:
— Пожалуй. Надо поговорить со Старым Никколо. Пойдем, Паоло.
И Паоло двинулся следом за своим подтянутым, стремительным отцом — через залитую солнечными бликами галерею в прохладную синеву Скрипториума. Там две сестры Паоло, Ринальдо, еще пять двоюродных да двое дядей, стоя за высокими конторками, переписывали заклинания из больших, одетых в кожаные переплеты книг. Каждая была снабжена медным замочком, чтобы никто не мог похитить семейные секреты. Антонио с Паоло шли мимо пишущих на цыпочках. Только Ринальдо улыбнулся им, не прекращая писать. Где у других перья скрипели и спотыкались, у него оно летело словно само собой.
В комнате за Скрипториумом дядя Лоренцо и кузен Доменико штемпелевали зеленые конверты — ставили на них крылатого коня. Окинув проходивших мимо него отца с сыном пристальным взглядом, дядя Лоренцо решил, что беда не так велика, чтобы Старый Никколо не справился с ней один. Он кивнул Паоло и сделал вид, будто хочет тиснуть ему на лоб крылатого коня.
Старый Никколо находился в следующем помещении — теплом, пропахшем затхлостью зале, отведенном под библиотеку. Он как раз совещался с тетей Франческой насчет лежащей на пюпитре книги. Тетя Франческа приходилась Старому Никколо родной сестрой, а Паоло, следовательно, двоюродной бабушкой. Тучная, в три обхвата, она была раза в два толще тети Анны — и такой же кипяток, как тетя Джина, даже погорячее.
— Но заклятия Казы Монтана, — кипятилась она, — всегда отличались изяществом, а это какое-то неуклюжее! Это…
Тут оба круглых старческих лица повернулись к Антонио и Паоло. Лицо Старого Никколо и глаза на нем были круглые и недоумевающие, как у младенца. Лицо тети Франчески, маленькое для ее необъятного туловища, и глаза, тоже маленькие, выглядели на редкость проницательными.
— Я как раз собирался к вам, — сказал Старый Никколо. — Только мне казалось, неладно с Тонино, а ты приводишь ко мне Паоло.
— С Паоло все ладно, — вмешалась тетя Франческа.
Круглые глаза Старого Никколо остановились на Паоло.
— Переживания твоего брата, — произнес он, — не твоя вина, Паоло.
— Не моя, — сказал Паоло. — Это школа виновата.
— Нам подумалось… — вставил свое слово Антонио. — Может, пусть Элизабет объяснит Тонино: в нашем доме нельзя не учиться волшебству.
— Но это удар по его самолюбию! — воскликнула тетя Франческа.
— Мне кажется, он не самолюбив, — сказал Паоло.
— Нет, Тонино не самолюбив, но ему, бедняге, плохо, он чувствует себя несчастным, — возразил ему дед, — и наша обязанность — его успокоить. Знаю, знаю! — И его младенческое лицо засияло. — Бенвенуто.
Он произнес это имя совсем негромко, но по всей галерее уже гремело:
— Бенвенуто к Старому Никколо!
Во дворе забегали, там тоже стали звать. Кто-то ударил палкой по кадке с водой:
— Бенвенуто! Куда же он,