все остальные капронцы немедленно прячутся кто куда. Потому что хватает страху, если эти Монтана и Петрокки пускают в ход кулаки и камни, а если они принимаются напускать друг на друга чары, тут ужас что может случиться.
Так однажды по милости неистового Ринальдо Монтана на Корсо три дня с неба плюхались коровьи лепешки. Среди туристов воцарилось глубокое уныние.
— Один из Петрокки мне надерзил, — заявил Ринальдо, сверкнув самой искрометной своей улыбкой. — А у меня в кармане случайно оказалось новенькое заклятие.
Петрокки сердито жаловались: Ринальдо, говорили они, переделал свое заклинание в разгар схватки. Кто же не знает, что все его чары — любовные!
В обоих домах взрослые сами детям никогда не объясняли, отчего между Монтана и Петрокки пошла такая вражда. Рассказать об этом по заведенному порядку предоставлялось старшим братьям, сестрам и двоюродным. Паоло и Тонино снова и снова слушали эту историю от сестер Розы, Коринны и Лючии, от двоюродных братьев и сестер — Луиджи, Карло, Доменико и Анны, — и потом опять от троюродных — Пьеро, Луки, Джованни, Паулы, Терезы, Беллы, Анджело и Франческо. И сами рассказывали ее шестерым младшим двоюродным, по мере того как они подрастали. Монтана были большой семьей.
Двести лет назад — гласит молва — главный Петрокки, по имени Рикардо, забрал себе в голову, что герцог Капронский заказывает у семьи Монтана больше заклинаний, чем у Петрокки, и написал главному Монтана, по имени Франческо, презлющее письмо. Франческо страшно рассердился и немедля пригласил всех Петрокки на парадный обед. Он-де придумал новое блюдо и хочет, чтобы Петрокки его отведали. И тут же скатал из письма Рикардо Петрокки длинные тонкие жгутики и произнес над ними одно из самых сильных своих заклятий. И они превратились в спагетти. Петрокки уплетали их за обе щеки, и все заболели, а Рикардо тяжелее всех — потому что нет ничего хуже, как объесться собственными словами. Он не простил Франческо Монтана, и с тех пор обе семьи живут в непримиримой вражде.
— Вот так, — завершала эту историю Лючия, которая чаще других ее рассказывала, хотя была старше Паоло всего на год, — появились спагетти.
Лючия же шепотом поведала им о том, какие ужасные, языческие порядки заведены у Петрокки. И о том, что Петрокки никогда не ходят к мессе и никогда не исповедуются; и что никогда не купаются и не меняют белья; и что не женятся, но при этом — тут шепот становился еле слышным — детей плодят, как котят; а лишних детей вполне способны топить, как тех же котят; и даже, как известно, бывало, поедали лишних дядюшек и тетушек; и какие они невозможные грязнули, так что от Казы Петрокки пахнет на расстоянии, а жужжание мух слышно по всей Виа Сант-Анджело.
Там было еще много всего такого, кое-что даже похуже: у Лючии было живое воображение. Паоло и Тонино каждому ее слову поверили и возненавидели Петрокки всеми фибрами души, хотя прошли годы, прежде чем как тот, так и другой увидели первого Петрокки собственными глазами. Однако еще совсем маленькими они однажды утром улизнули из дома и добрались по Виа Сант-Анджело почти до самого Нового моста: очень уж им хотелось взглянуть на Казу Петрокки. Но никакого запаха, ни жужжания мух, которые должны были помочь им в поисках, они не услышали, а сестра Роза нашла их, прежде чем они нашли Казу Петрокки. Роза — а она была на восемь лет старше Паоло и даже тогда уже совсем как взрослая — посмеялась над их трудностями и по доброте душевной отвела к Казе Петрокки. Дом оказался не на Виа Сант-Анджело, а на Виа Кантелло.
Их ожидало разочарование. Дом был точно, такой же, как Каза Монтана. Такой же большой, как Каза Монтана, и из того же золотистого капронского камня, и, наверно, такой же старый. Внутрь вели огромные ворота из сучковатого дерева — точно такие же, как их собственные, а на стене над воротами возвышалась такая же, как у них, золоченая фигура ангела. Роза пояснила, что оба ангела поставлены в память о том Ангеле, который явился первому герцогу Капронскому и принес ему с неба свиток с нотами. Но об этом мальчики знали. Тут Паоло отметил, что от Казы Петрокки вроде бы не очень пахнет, на