боли и крича о нанесенном ей оскорблении.
— Прекрати, — потребовал Крестоманси. — Встань и веди себя прилично.
Когда же Гвендолен с видом побитой собаки поднялась с пола, волшебник продолжил:
— Эту порку ты заслужила. К тому же, как ты, вероятно, уже поняла, Майкл отобрал у тебя твои чары. Ты больше не колдунья. В будущем ты не сможешь сотворить ни единого заклинания, если только не докажешь нам, что у тебя хорошие намерения. Это ясно? А теперь иди спать и, ради всего святого, постарайся обдумать свое поведение.
Он кивнул мистеру Сондерсу, и оба вышли, причем учитель подпрыгивал, надевая на ходу свой башмак. Подпрыгивая, он ненароком размазывал по полу остатки дохлых тварей.
Гвендолен закрыла лицо руками и яростно затопала по ковру.
— Свиньи! Скоты! Как они смеют? Да я им теперь такое устрою — мало не покажется!
— Но без волшебства ты ничего не сможешь сделать, — возразил Мур. — Мистер Сондерс что-то намотал на руку, наверное, твои чары.
— Уходи! — закричала на него сестра. — Оставь меня в покое. Ты ничуть не лучше всех остальных!
Мур пошел к себе, а Гвендолен все кричала, топоча и всхлипывая:
— Я отомщу! Вы еще увидите!
Неудивительно, что этой ночью Муру снились кошмары — ужасные сны, полные гигантских уховерток и осклизлых, пористых лягушек. Он ворочался, как в бреду, покрывался испариной и стонал. Он проснулся среди ночи, мокрый, ослабший и даже похудевший, как это обычно бывает после тяжелой болезни или дурного сна. Чувствуя себя абсолютно разбитым, он некоторое время полежал с открытыми глазами, а потом ему стало лучше, и он снова заснул.
Когда Мур проснулся опять, было уже светло. Он прислушался к снежной тишине Замка и внезапно понял, что Гвендолен опять что-то натворила. Он не знал, откуда такая уверенность, — возможно, он просто вообразил это. Ведь если мистер Сондерс действительно отобрал у его сестры волшебный дар, то она уже ничего не могла натворить. Однако Мур был уверен: она опять что-то устроила.
Он вскочил и выглянул на улицу поочередно из всех окон. Ничего особенного. Кроны кедров нависали над лужайкой. На склонах холма цвели сады. День принимал ванну из солнца и тумана, и ни единого следа еще не отпечаталось на серебристо-зеленой траве. И все же Мур был уверен: что-то произошло. Он быстро оделся и помчался вниз по лестнице, чтобы скорее узнать у Гвендолен, что она опять учинила.
Открыв дверь ее комнаты, он почувствовал сладкий, тяжелый запах волшебства, с явственной примесью гари. Впрочем, запах вполне мог не выветриться с прошлого вечера. В комнате было прибрано. Останки тварей и обгоревший котел исчезли. Только коробка Гвендолен была не на месте: раньше она лежала в расписном шкафу, а теперь стояла возле кровати, наполовину открытая. Гвендолен спала, свернувшись калачиком и с головой накрывшись голубым бархатным покрывалом. Мур с величайшей осторожностью, чтобы не разбудить ее, закрыл за собой дверь. Но она все равно услышала, тут же села на кровати и уставилась на него.
Мур понял: если что и случилось, то с самой Гвендолен. Во-первых, ночную рубашку она надела задом наперед, и ленточки, которые обычно завязывались сзади, теперь болтались спереди. Во-вторых, Гвендолен как-то странно смотрела на него. Она казалась изумленной и даже испуганной.
— Ты кто? — спросила она.
— Я Мур, а кто же еще?
— Мур? Какое-то кошачье имя! Но кто ты?
«Возможно, — подумал Мур, — утрачивая волшебный дар, колдуньи теряют и память. Надо быть с ней терпеливым».
— Я твой брат Эрик, — спокойно произнес он и подошел поближе. — Просто обычно ты зовешь меня Муром,
— Мой брат?! — переспросила девочка в величайшем изумлении. — Что ж, это совсем неплохо — я всегда мечтала о брате. К тому же теперь я точно знаю, что не сплю. В ванной было очень холодно, да и когда я щиплю себя, мне больно. Тогда, может, расскажешь мне, где я? Это что-то вроде приюта?
Теперь Мур уставился на нее. Он заподозрил, что с памятью у девочки все в порядке, а вот с манерой говорить и внешностью… Она стала тоньше, чем раньше. Лицо вроде бы осталось таким же хорошеньким, с красивыми голубыми глазами, и все-таки оно стало другим. Золотистые волосы,