верно странная. Она никогда не замерзает, принимает необычайный молочный оттенок, когда луна стоит прямо над озером, а живут в ней только белые угри да разная мелочь, которой они кормятся.
Мерзкие создания эти угри. Скуннер Бон выловил одного неводом в прошлом месяце, еще до морозов, бледного как воск и пяти футов длиной. Голову старый Скуннер поднес вождю, полагая, что оказывает ему этим уважение. Вайло до сих пор вспоминал это жуткое зрелище: розовый глаз, здоровенные зубищи и кольцо волчьих мускулов вокруг жабр. А уж ребятишки-то как дивились — умора, да и только. «Ты ведь не будешь это есть, дедушка?» — осведомился внук. «Конечно, будет, дурачок, — со всей важностью восьмилетнего человека, говорящего с четырехлетним, возразила внучка. — Это еда дхунских королей. Если короли это ели, то и дедушке сгодится».
И Вайло, чтобы не посрамить ее гордой уверенности, съел голову вместе с зубами.
Они и теперь сидят в нем, эти зубы, тридцать дней спустя — въелись в кишки, что твои пиявки. С этим ощущением Вайло объезжал озеро на закате, и полуволк бежал за ним по пятам.
Солнце, красное и раздутое, колебалось в каком-то далеком пыльном облаке. Окиш Бык говаривал, что такой закат предвещает скорые перемены. Глядя, как оно закатывается за вересковые склоны и чертополоховые поляны Дхуна, Вайло придержал коня. Станет ли когда-нибудь этот край его домом? Уступит ли недолговечное торжество завоевателя чему-то более прочному?
От глубокого вздоха Собачьего Вождя в воздухе образовалось облачко белого пара. Он не любил эту землю с ее возделанными полями, огороженными пастбищами и заботливо выкорчеванным кустарником. Вчера он побывал на покатых равнинах к северу от Быстрой. Там, где раньше росли вековые дубы, каштаны и вязы, остались только пни — дерево пошло то ли на дрова, то ли на укрепления. Эта картина, напоминающая кладбище, породила в Вайло тоску по Бладду. Ни одни леса в клановых землях не сравнятся с бладдийскими. Можно неделю ехать на юг или на север, а им все не будет конца. И чего там только нет: рыси, белые волки, лесовики, давно позабытые своими кланами, богатые рыбой пруды. Там в древесных стволах до сих пор дрожат сулльские стрелы, растут пятнистые грибы, громадные, как боевые молоты, и такие же смертельные, стоят увитые плющом руины, а в темных пещерах гнездятся летучие мыши, безглазые сверчки и привидения. Бладд — пограничный клан, он соприкасается с землей суллов. Это опасно, спору нет, но опасности сопутствует чудо. Всякий, кто оказывается в лесах Восточного Бладда, поневоле испытывает трепет. Вряд ли ему, Вайло, доведется испытать такое же чувство в Дхуне, где даже репейники насажены человеком.
В досаде на себя самого Вайло закинул свои седые косы за спину и ударил каблуками коня. Слишком много он думает — так и размякнуть недолго. Он завладел Дхуном, и этого довольно. Детские мечты о древних лесах и таинственных полянах неприличны человеку, живущему на свете шестой десяток лет.
Повернув коня к дому, он увидел, что навстречу ему едет Клафф Сухая Корка на своем большом вороном жеребце. Лица Сухого на таком расстоянии он не видел, но дурное предчувствие тем не менее кольнуло его. Клафф в отличие от семи родных сыновей Вайло не стал бы разыскивать вождя ради пустой болтовни или собственной выгоды.
Вайло подозвал к себе собаку и отъехал подальше от топкого озерного берега.
— Чего ты, Сухой? — окликнул он голосом, осипшим от холода и долгого молчания.
Клафф, заняв дом Ганмиддиша всего с двумя сотнями воинов, начал вплетать в свои длинные, до пояса, волосы опаловые кольца. Мелочь, казалось бы, один из бесчисленных маленьких ритуалов, которыми воины отмечают свой успех, но незамеченной эта мелочь не прошла. В круглом доме поговаривали, что он наконец-то проявил свою истинную натуру и что невинные на первый взгляд колечки выдают его гордыню и честолюбие. Вайло в это, само собой, не верил. Но сейчас, видя в черных, развеваемых ветром косах Сухого кусочки опала, похожие на лунные блики, он подумал, что в этих разговорах, пожалуй, есть какая-то доля правда. Не насчет гордыни и честолюбия — Вайло знал, что Клафф предан ему не